Хеймитч не возражает, когда я выхожу из палаты. Несусь по коридору. Мимо улья жилых отсеков. Забиваюсь в теплую норку за прачечной. Мне требуется много времени, чтобы докопаться до причины моего расстройства и негодования. И это слишком унизительно, чтобы признавать. Все эти месяцы Пит считал, что я изумительная, а я принимала все это, как что-то само собой разумеющееся. Но теперь это далеко позади. Наконец, он видит меня такой, какая я есть.
Жестокая. Недоверчивая. Расчетливая. Смертельно опасная.
И я ненавижу его за это.

«Финик? Может ты сначала оденешь штаны?» говорю я
Он посмотрел вниз на свои ноги так как будто заметил свое одеяние впервые. Затем он скинул свое больничное платье, оставшись в одном нижнем белье. «Почему? Ты находишь это…» он встал в смехотворную и дерзкую позу «Ты думаешь, что это отвлекает?»

да пошёл ты в Капитолий.

Panem et ostende.

Медленно поднимаю взгляд. Вода окружила меня со всех сторон.
Среди хаоса в голосе мелькает одна лишь четкая мысль.
Огненной девушке здесь не место.

Я начинаю петь. У окна, в душе, во сне. Час за часом я пою: баллады, песни о любви, разные напевы. Все песни, которым меня научил отец, прежде чем умер. С тех пор в моей жизни музыка звучала очень редко. Удивительно, но я чётко помню каждую мелодию, каждый текст. Сначала мой голос кажется грубым и срывается на высоких нотах, но потом разогревается и превращается в нечто прекрасное. В голос, который мог бы заставить соек-пересмешниц замолчать, а затем, подхватив мелодию разлететься в разные стороны. Проходят дни, недели. Я смотрю, как за окном идёт снег. И за всё это время, единственный голос, который я слышу — мой собственный.

Впервые мы целуемся по-настоящему. Никто из нас не мучается от боли, не обессилен и не лежит без сознания; наши губы не горят от лихорадки и не немеют от холода. Впервые поцелуй пробуждает у меня в груди какое-то особенное чувство, теплое и захватывающее.

И вот он миг, который нельзя забыть. Миг, когда трибут становится победителем.

- Вы здесь, чтобы сделать меня красивой?
- Чтобы помочь покорить их.

Они профи. Обучаются в специальных академиях, после чего вызываются добровольцами. Они - машины-убийцы.

Жалким видом никого не удивишь. А вот стойкость часто вызывает восхищение.

-Чувство прекрасного- это еще не слабость,- возражает Пит.- Разве что в случае моего к тебе отношения.

У меня такое чувство, будто я осталась ему что-то должна, а я не люблю ходить в должниках. Возможно, мне было бы легче, если бы хоть поблагодарила его. Я и правда хотела, просто возможности не подвернулось. Теперь поздно. Нас бросят на арену, и нам придётся сражаться насмерть. Хороша я там буду со своим «Спасибо»! Боюсь, слишком уж натянуто оно звучит, когда одновременно пытаешься перерезать благодетелю глотку.

Пит глядит мне прямо в глаза и ободряюще сжимает мою ладонь. А может, это просто нервный спазм? Что ж, думаю я. В конце концов, нас двадцать четыре. Есть шанс, что кто-то убьет его раньше меня.

И, едва дверь открывается, громко рычу:
-Только попробуй всхлипнуть-прикончу на месте!
-Сырое выдалось утро?-улыбается Цинна.
-Меня можно отжимать над тазом,-отвечаю я.
Он обнимает меня, ведет на обед, а по пути приговаривает:
-Не волнуйся. Твой покорный слуга привык изливать свои чувства в работе, так что если кому и сделает больно, то себе одному

И, едва дверь открывается, громко рычу:
-Только попробуй всхлипнуть-прикончу на месте!
-Сырое выдалось утро?-улыбается Цинна.
-Меня можно отжимать над тазом,-отвечаю я.
Он обнимает меня, ведет на обед, а по пути приговаривает:
-Не волнуйся. Твой покорный слуга привык изливать свои чувства в работе, так что если кому и сделает больно, то себе одному

Пора выходить на сцену. Трибуты выстраиваются в очередь. Чувствую себя совершенно сбитой с толку. Вроде бы злятся все, но при этом кое-кто бросает сочувственные взгляды, а Джоанна Мэйсон даже останавливается, чтобы поправить мое жемчужное ожерелье, и говорит:
– Заставь его заплатить за это, да?

Мы с Питом должны притворяться друзьями! Восхищаться друг другом, какие мы сильные и ловкие, подбадривать. Тем не менее наступит момент, и нам придется бросить валять дурака и стать теми, кто мы есть, – жестокими противниками.

а мне эта нравится:
-Отлично,пойду скажу Питу,что я взяла в союзники Тронутую,Долбанутого и 80-ти летнюю старушку:)

С соседнего дерева на меня смотрит какой-то зверек — опоссум, наверное. Его глаза горят, отражая свет факелов моих преследователей. Я резко поднимаюсь на локте. Это глаза не Опоссума, не их тусклый блеск. Это вообще не глаза животного. В последних блеклых лучах догорающего дня я различаю знакомые черты. Она молча наблюдает за мной из-за ветвей. Рута.